— Опять мне вместе с бабами,— поморщился он.
— Чего ты боишься баб?—с усмешкой сказал дед Охон.— Они тебя почище помоют.
Отдышавшись, Марья собрала белье себе и детям. Как ни ворчал Иваж, все же пошел с матерью. Баня находилась за огородом. Иваж по пути выдернул в огороде несколько морковок и репок.
— А мне?— сказала Фима. :
— Вот. Помоем их в бане теплой водой и будем есть. Бабушка Орина уже была в бане со своими внуками-близнецами, одногодками Фимы. Они с завистью смотрели, как Иваж мыл в корыте морковь и репу. А когда он им дал по морковке, они с жадностью вцепились в нее.
— Оставить дома не с кем, вот и привела с собой,— сказала бабушка Орина.— Да и закоптились они...
— Не беда, бабушка Орина, воды и пару хватит всем помнил, что так же было и при рождении Иважа иФимы. Жалея ее, он сказал:
— Поела бы, Марья?
— Ешьте, я после,— отозвалась она.
Когда управились со щами, Иваж поставил на стол глиняную миску с картофелем, полил его ложкой конопляного масла и размешал. Заметив, что к его ложке прилип ломтик картофеля, обильно промасленный, Фима попросила:
— Иваж, дай мне облизать твою ложку.
В другое бы время Иваж и бровью не повел. Но как отказать этой стрекозе сегодня, когда он уходит с дедом Охоном? Отдал без разговора.
Пообедав, дед Охон поклонился иконам, поблагодарил хозяев и принялся набивать в дорогу трубку.
— Ну, Иваж, обувайся да собирай пожитки,— сказал он.— Дотемна нам надо добраться в Алатырь. Ночью монахи ворот не откроют. Придется до утра околачиваться в монастырском саду, а теперь не средина лета.
Иваж взял лапти и онучи и присел на лавку. Лапти у него были новые, сплетенные Охремом, и новые портянки. Он все лето ходил за стадом босиком.
Дмитрий приготовил для сына сумку с хлебом. Марья велела положить туда же новую холщовую рубаху, портки и вязанные крючком толстые шерстяные носки.
— Носки будешь надевать, когда наступят холода... Прощаясь, Иваж наклонился к матери и поцеловал ее
в щеку. Марья перекрестила его, провела рукой по светлым волосам:
— Иди, сынок, с богом.
Дмитрий проводил путников до Перьгалейского моста. Здесь он остановился и смотрел им вслед, пока они не поднялись на противоположный склон оврага.
Дед Охон немногим выше Иважа, но широк в костях и крепок, точно приземистый дубовый пень, идет — будто катится. Его топор засунут за пеньковый пояс, повязанный поверх зипуна. Поперечная пила с обмотанным тряпкой зубчатым полотном — под мышкой. Ножовка, рубанок и прочий мелкий инструмент — в мешке за спиной. Это все его богатство, и оно всегда с ним.
Шагая рядом с дедом Охоном, Иваж, несколько удивленный, : спросил, почему они идут полевым проселком, когда дорога на Алатырь не здесь, а в конце села, прямо на большак.
