Ты чего подняла голову? Лошадь тихо заржала в ответ...
Дмитрий постоял возле нее и зашел в избу. Без Марьи изба показалась пустой и холодной. Он взглянул в угол, где стояли старые потемневшие иконы с желтоватыми ликами Николы и богоматери, и прошептал:

— Помоги, всевышний, моей жене, пошли нам сына... Потоптавшись в доме и во дворе, он снова направился на гумно.

Наступили сумерки. На гумне Дмитрий закончил веять, накрыл ворох пологом и соломой, собрал мякину в кучу, подмел ток. Провозился дотемна. Взяв под мышку свернутую шубу, Дмитрий, по тропе через конопляник медленно побрел к дому. Баня еле проступала из темноты. Он подошел совсем близко и, заметив у предбанника смутно белеющую фигуру бабушки Орины, остановился, словно окаменев.

Из оцепенения его вывел голос старухи:

— Митрий, иди в монополку, принеси бутылку. У тебя теперь два сына!
Он вдруг рванулся вперед и, не елушая пытавшейся остановить его Орины, вбежал в предбанник, наугад бросил на лавку шубу и распахнул дверь в баню. В лицо ему пахнуло влажной теплотой, запахами березового веника и щелока.
— Марья, Марья,— не помня себя, бормотал он.
В темноте он не видел ни лежавшей на полу на соломе жены, ни новорожденного рядом с ней.
— Митрий, прикрой дверь, ребенка застудишь,— послышался слабый голос.

Он не проронил больше ни слова, вышел и плотно закрыл за собой дверь. Из бани он поспешил во двор. Лошадь встретила его тихим ржанием. Дмитрий вынес из сеней сбрую, принялся запрягать лошадь в телегу. С улицы во двор заглянул пастух Охрем:
— Чего у тебя вся скотина бродит по селу? Или некому собрать?
— Некому, Охремушка, некому, помоги, братец, загони ее во двор.
Охрем загнал корову и двух овец Нефедова во двор и поворчал:
— Может, еще попросишь подоить корову?
От задней калитки послышался голос бабушки Орины.